Lockbi
Нафиг самураю плеер? (с)
Собачье сердце я нежно люблю, как фильм, так и книгу.
Возможно – очевидно! – мне стоило начать с поиска опубликованных дневников или качественного литературного комментария, исследований. Потому что, как мне снова кажется, я порой рассуждаю о таких однозначных вещах, что просто невозможно, чтобы этого не заметили или не заострили внимание раньше.
Собачье сердце. Вообще, очень комично, что на самом деле человека человеком делают не прямохождение или отстоящий палец, а семенные железы. Ну и гипофиз. Я смотрела как-то постановку литературного театра. И в сцене, когда к профессору приходит пожилая дама, влюблённая в молодого кутилу, актёр, играющий Преображенского говорит фразу «Я вам вставлю яичники обезьяны» с торжественностью циркового конферансье, с раскатом таким «яиишшники ОБЕЗЬЯНЫ!» И возможно это именно та интонация, которая там и должна быть. Быть может, Филипп Филиппович не такое уж и светило, как кажется с первого взгляда. Он доктор Моро, он Вивисектор, он блин доктор Менгеле, он ставит над людьми опыты!
Но не об этом. Название «Собачье сердце» дано повести не просто потому что собачье сердце противопоставляется человеческому, в которое, по словам профессора превратилось сердце Шарикова.
Но есть, как мне кажется, несколько моментов, которые доказывают, что у Шарикова именно собачье сердце, сердце бедняги-пса с обваренным боком, который подыхал в подворотне, а не сердце Клима Чугункина.
Нет, безусловно, я верю во второй шанс, но псу пересадили не воспоминания и сознание Чугункина, а если можно так выразиться, зачатки его личности, то, что человеческую личность предопределяет. Базовый набор человеческих качеств. Поэтому Шариков не мог вдруг «вспомнить», что он вёл разгульный образ жизни, а теперь он может начать всё сначала, и поэтому он... и т.п. И мне кажется, многое из поступков Шарикова было продиктовано не гипофизом Клима, а сердцем бродячего пса.
Сердце бродячего пса подталкивает его в сторону благополучия, в сторону стабильности. Климу Чугункину было достаточно шляться по кабакам и играть на балалайке, он стремился к тунеядству и праздности, а вот пёс Шарик – нет, он как раз привык к тому, что свой кусок нужно заработать или отработать. «Душить-душить» котов в подвалах он и так мог бы, для этого не нужна ни служебная машина, ни жалование, достаточно просто спуститься в подвал. А машинистка, с которой Шариков собирался расписаться – ведь это та самая, которая в начале повести прорывалась через вьюгу и, несмотря на мороз, остановилась, чтобы сказать пару жалостливых слов несчастному псу. Это Шарик её помнит, а не Клим Чугункин, это Шарик проявил к ней чувство, а не Клим Чугункин, и это чувство – возможно своеобразная нежность, благодарность, а не желание подчинять, как можно было бы ожидать. Только вот пёс, которого заставили быть человеком, не может проявить ни человеческих чувств, ни собачьих, а так – что-то среднее.
Вот и не рассмотрели ни Борменталь, ни светило европейской науки лучших порывов собачьего сердца, которое боролось с недопревращённым их скальпелями в человеческий мозгом. И семенными железами.
Ну и если кому-то вдруг показалось, что я хочу сказать, что люди не меняются, а животные намного лучше людей – то да, так и есть, именно это и хотела.

@темы: книжный червь